Марлен Инсаров Естественноправовой социализм
Если рассматривать историю социализма с точки зрения теоретического обоснования социализма, доказательства его возможности и необходимости, то мы увидим, что она делится на три этапа: этапы религиозного, естественноправового и исторического обоснования социализма. О первом этапе по разным причинам здесь говорить не место, о двух следующих нужно сказать особо. Что такое историческое обоснование социализма, нет нужды подробно объяснять людям, знакомым с марксизмом, обосновывающим неизбежность победы социализма ходом исторического процесса и законами истории. Естественноправовой социализм забыт настолько прочно, что о нем следует сказать подробнее. У марксистов естественноправовой социализм проходит под этикеткой "утопического социализма", причем любимцами марксистских историков были "утописты" Сен-Симон, Фурье и Оуэн, первые два из которых вообще не были социалистами (Оуэн - мирный коммунист) и, что самое забавное, все они являлись сторонниками не естественноправового, а исторического обоснования социализма, прямыми предшественниками Маркса. Естественноправовой социализм исходил не из утопий и фантазий, а из железной логики материального факта: все люди хотят есть и жить, следовательно, они имеют право жить и есть. Общественные порядки, мешающие реализации этого права, должны быть истреблены как противоречащие потребностям человека, и история этих общественных порядков не имеет никакого отношения к необходимости социализма. С необыкновенной силой и последовательностью сущность естественноправового обоснования коммунизма в его противоположности последующему марксистскому историко - научному обоснованию выразил Гракх Бабеф, один из самых привлекательных героев и мучеников революционного коммунизма за всю его историю: "...Что мы знаем о первой семье? Что мы знаем о первом народе и о его рассеянии? Знаем ли мы действительно что-нибудь о превратностях этих великих обществ, то сплоченных, то разделенных в зависимости от меняющихся интересов, и если бы даже история - чего на самом деле нет и не может быть - давала нам верное представление о них, разве бы по их законам и образу жизни следовало судить о естественном и политическом праве? Углубляясь в прошлое человечества, на каждой новой ступени вы найдете одним заблуждением больше и наоборот, двигаясь в обратном направлении, вы на каждой ступени находите одним заблуждением меньше. И к чему эти бесконечные экскурсии в необозримую тьму веков, когда речь идет о естественном и политическом праве? Истина не может быть выявлена путем сравнения хорошо известных фактов прошлого и тем более путем сравнения плохо известных или даже выдуманных фактов. Обращаясь назад, в прошлое, мы находим либо варварство, либо цивилизацию с примесью варварства. Зачем же искать так далеко то, что так близко от нас? Зачем плутать в туманном хаосе злоупотреблений силой, традиций насилия, творений лжи? Разве нет у нас желудка, сердца, мозга, которые все учат нас истине? Разве не испытываем мы самые болезненные ощущения при слишком большом холоде, чрезмерной жаре и при всякой непогоде в любое время года? Разве люди во всех концах Земли не умирают от лишений и усталости? И какое значение для познания естественного права или даже политического права имеют законы и обычаи тех или иных народов, будь то древних или современных? Их история не может ничему научить нас относительно проблемы, которая была бы отлично понята всеми поколениями, если бы люди, которые хотят блеснуть эрудицией или превосходством своего ума, не нагромоздили множество совершенно бесполезных свидетельств и своими туманными философскими рассуждениями не затемнили бы вопрос, яснее которого нет и не было ничего на земле. Естественное право человека! Да это тысячу и тысячу раз ясно; это совершенно очевидно. Здесь нет надобности в доказательствах и рассуждениях. Кто их требовал - эти доказательства и рассуждения? Ненасытный и убийственный эгоизм, который в своем возмущении против презираемых им требований справедливости цепляется за любой предлог, чтобы оправдать свою порочность. Дать себя завлечь на этот путь означает облегчить его нечестную игру. Очевидность неоспорима и не нуждается в доказательствах. Ее чувствуют, ее слышат, ее осязают. Это опыт цельный и неизменный. Наше естественное право совершенно очевидно. Оно постоянно записано в нашей физической природе. Мы почувствовали его в тот самый момент, когда были призваны к жизни. О нем свидетельствуют все потребности нашего тела, которые должны быть полностью удовлетворены для того, чтобы оно достигло своего развития и никогда не страдало от нехватки того, что ему необходимо. Нет человека, который не обладал бы сознанием своего естественного права и который не знал бы, что если он хочет его осуществить, он не должен пребывать в бездействии, ибо то, что ему следует по праву, находится вне его... Следовательно, закон или обязанность трудиться связаны с естественным правом, которое первоначально могло осуществляться только посредством труда... ...Право жить - основное из всех прав, на Земле нет ничего более священного, оно незыблемо, покушаться на это право означает совершить величайшее из всех преступлений. Жить не значит страдать и изнемогать, не значит влачить жалкое существование и в сопровождении вечных спутников - нужды и лишений - кое-как брести от колыбели до могилы. Жить - значит свободно проходить свой жизненный путь, получая на каждом его этапе то, что более всего отвечает нашему физическому и моральному складу. Естественное право человека есть не что иное, как его право жить, освященное большинством законодательств, которые карают не только детоубийство, но также аборт и даже самоубийство. Жить, в том смысле, который следует дать этому слову, есть право более высокое, чем все, что люди правильно или неправильно окрестили этим именем. Из этого вытекает, что оно должно поддерживаться, сохраняться, его надлежит требовать и отвоевывать всеми возможными средствами вплоть до хитрости или насилия - в этом случае ничего нельзя считать незаконным. Право жить, безусловно, включает право бороться против всего, что так или иначе вредит или препятствует осуществлению этого права; в этом случае нападать значит защищаться... Право на жизнь, соответствующее всему, чего требует развитие и сохранение человеческого существа, первенствует над правом собственности, правом, вытекающим из договоров или привилегий, которые иногда дают тем, кто ими пользуется, больше того, что им необходимо. Право жить не создает никакого неравенства, это право от рождения - равное для всех... В качестве февдиста [существовавшая во Франции до революции 1789г. профессия, своего рода смесь землемера и дворянского адвоката по земельным делам] я не могу не знать, как образовалось большинство крупных имений и как они оказались в руках тех, кто ими владеет. Почти все самые старинные титулы - лишь утверждение чудовищных беззаконий и жестоких хищений. Это закон, навязанный крестьянам огнем и мечом; мирные землепашцы, чтобы сохранить свою жизнь, отдавали этим грабителям не только возделанные ими земли, но и самих себя, ибо им некуда было деваться. Эти простые люди стали зависимыми, т.е. стадом, подобным выращенному ими скоту, который им уже больше не принадлежал. Если ранее они производили распашку нови в соответствии с размерами своего потребления, то теперь они делали это ради выгоды своих жестоких хозяев, дворян, монахов, аббатов, которые во имя увеличения своих имений изнуряли их работой и заставляли томиться в нужде. Между виселицей и плетью или палкой, постоянно им угрожавшими, их естественное право было полностью упразднено. Сеньоры и церковь присваивали себе все, что нравилось, а зависимому, чьим потом было оплодотворено столько ранее невозделанных нив, оставались лишь глаза, чтобы плакать. Другим источником собственности были конфискации, дары, которыми короли жаловали своих фаворитов, любимчиков и любовниц. Из такого источника, как и из предыдущих, могла произойти только краденая собственность. Само собой разумеется, что среди всего этого разбоя естественное право, право на жизнь, оказалось непризнанным, было принесено в жертву. Зависимого крестьянина можно было терзать и убивать любыми доступными воображению способами, причинять ему несчастья и страдания, сокращающие дни живого существа. Живя впроголодь, он истощал свои силы на работе, на которой он постоянно переутомлялся, а затем, когда он становился увечным или дряхлым, его неизбежным уделом было просить милостыню на дорогах, пока он не околевал в канаве, где-нибудь в лесу, вдали от родных, лишенных возможности помочь ему, и, главное, вдали от помещичьего замка или от аббатства, дабы избавить своих палачей от зловония и отвратительного вида своего трупа... ...Никогда не следует упускать из виду, что естественное право, соответствующее тому, чего повелительно требует любой человеческий организм не только для того, чтобы не погибнуть, но и для того, чтобы процветать, выше права собственности и подчиняет его себе всякий раз, когда у собственника оказывается больше того, чего требует наша физическая и моральная организация. Так как естественное право, право на жизнь, есть право от рождения, оно имеет абсолютный характер; все остальные права, ставшие наследственными, являются лишь условными... Опыт веков, в течение которых естественное право могло безнаказанно оставаться непризнанным, парализованным, нарушаемым, ничего не доказывает; как бы ни старались его уничтожить, как бы глубоко оно ни было погребено, оно должно опять выйти наружу и стать очевидным. Религия зла не может быть вечной. Ослепленное, запуганное, поглупевшее и трусливо пресмыкающееся общество допустило похищение принадлежащего ему права, но оно не могло уступить право будущих поколений. Все, что следует человеку по праву, начертано неизгладимыми буквами во всех частях его существа, знание того, что ему несомненно принадлежит, есть его единственное врожденное знание. Напрасно пытались задавить и удушить его разум под тысячей свинцовых колпаков, под гнетом тысячелетнего ярма; напрасно старались затемнить его ум, заставляя его поклоняться ложным кумирам, внушая ему, что покорность, самоотречение и пассивное повиновение являются его священным долгом; тщетно обременяли его ложной совестливостью, противной истине, презренными предрассудками, всякого рода вымыслами и нелепыми верованиями; приходит момент, когда все, что казалось погасшим, задушенным навсегда, оживает и само по себе подымается снова. Врожденная идея вновь возникла, она окрепла в размышлениях, и, как бы замкнувшись в себе, она углубилась, исследовала себя и укрепилась в ходе этого изучения. И тогда, уверенная в своей силе, она забила ключом, и человеческий мозг стал действовать и укрепляться, используя все, что есть в нем самого глубоко ему присущего и самого нетленного; он уже не парализован, он знает все, что ему дано, все, что ему полагается: свобода мысли, свобода воли, свобода выражения своей мысли, свобода действия. Это то, что касается мозга, этого очага разума, этого солнца человечества. Желудок тоже требует осуществления своего права, и мозг ему отвечает: ты должен почувствовать удовлетворение. Сердце было в отчаянии, потому что оно должно было подавлять все свои симпатии; оно обрекало себя на молчание. Говори, сказал ему мозг, люби и чувствуй свободно, твои склонности не обманывали тебя, все люди - братья, все люди равны. Сердце вернуло себе свои возвышенные порывы, свои трогательные побуждения; все цепи разбиты, человек полностью вернулся к своему естественному праву. У него нет больше властелина, он свободен, все свободы ему принадлежат, но принцип равенства, дополненный чувством братства, открывает ему ту истину, что свобода одних не должна вредить другим. Таков великий закон свободы. Человек, живи сколько хочешь, пользуйся всем, что должно продлить твою жизнь, но не мешай никому из тебе подобных, удерживая или злостно накапливая излишки, с которыми тебе нечего делать, жить так полно, как дает ему на это право само звание и природа человека " (Гракх Бабеф. Сочинения в 4-х томах, т.1. М., 1975, сс. 85 - 87, 88, 89, 89 - 90, 95, 96 - 97). Бабеф в своей революционной практике был предшественником всего лучшего, что было в революционном марксизме 1840-х годов и в революционном анархизме Бакунина. Тем сильнее бросается в глаза противоположность его теории историческому материализму Маркса и Бакунина (то, что Бакунин в области теории склонялся к историческому материализму, это - факт, известный всякому, кто читал труды Бакунина, который, даже в разгар борьбы с Марксом признавал заслугу последнего именно в том, что Маркс создал материалистическое понимание истории). По поводу естественноправового социализма Бабефа много лет спустя ехидничал Герцен, противопоставлявший ему исторический социализм Оуэна: "Оуэн видит в том, что общественное зло приходит к осознанию, последнее достижение, последнюю победу тяжелого, сложного исторического похода; он приветствует зарю нового дня, никогда не бывалого и невозможного в прошедшем, и уговаривает детей как можно скорее покинуть пеленки, помочи и встать на свои ноги. Он заглянул в дверь будущего и, как путешественник, доехавший до своего места, не сердится больше на дорогу, не бранит больше ни станционных смотрителей, ни кляч. Но конституция 1793г. думала не так, а с ней не так думал и Гракх Бабеф. Она декретировала восстановление естественных прав человека, забытых и утраченных. Государственный быт - преступный плод узурпации, последствие злодейского заговора тиранов и их сообщников - попов и аристократов. Их следует казнить как врагов отечества, достояние их возвратить законному государю, которому теперь нечего есть и который поэтому называется санкюлотом. Пора восстановить его старые неотъемлемые права... Где они были? Почему пролетарий государь? Почему ему принадлежит все достояние, награбленное другими?... А вы сомневаетесь, - вы подозрительный человек, ближний государь сведет вас к гражданину судье, а тот к гражданину палачу - и вы больше сомневаться не будете!" (Утопический социализм в России. М., 1985, сс. 142 - 143). Подобные исторические вопросы были возможны только после событий, после поражения, а в разгар борьбы из теории Бабефа - и в этом заключалась ее великая сила - следовал вывод: нечего полагаться на законы истории, нужно бороться здесь и сейчас... Когда великий немецкий поэт и замечательный мыслитель Генрих Гейне незадолго до своей смерти сформулировал свое итоговое отношение к коммунизму, коммунизму, неприятному для его изощренно-эстетического вкуса, Гейне в обоснование своего выбора - несмотря ни на что! - в пользу коммунизма - ссылается совсем не на неизбежную вследствие исторических законов победу последнего, но на два других обстоятельства, одно из которых как раз и есть интересующее нас естественноправовое обоснование коммунизма: "...несказанная печаль овладевает мною при мысли, что победоносный пролетариат угрожает гибелью моим стихам, которые исчезнут вместе с романтическим старым миром. И все же, честно сознаюсь, этот коммунизм, столь враждебный моим вкусам и склонностям, держит мою душу во власти своих чар, и я не в силах им противиться; два голоса в моей груди говорят в его пользу, два голоса, которые не хотят замолчать... я весь в их власти, и никакие заклинания не могут их побороть. Ибо первый из этих голосов - голос логики... Страшный силлогизм околдовал меня, и если я не могу опровергнуть посылку, что "все люди имеют право есть", я вынужден подчиниться и всем выводам из нее. Думая об этом, я боюсь лишиться рассудка, я вижу, как все демоны истины, торжествуя, пляшут вокруг меня, и, наконец, великодушное отчаяние охватывает мое сердце и я восклицаю: "Оно уже давно осуждено и приговорено, это старое общество! Да свершится правосудие! Да будет он разрушен, этот проклятый старый мир, где невинность погибала, где торжествовал эгоизм, где человек эксплуатировал человека! Да будут разрушены до основания эти дряхлые мавзолеи, где царили обман и несправедливость! И да будет благословен тот бакалейный торговец, что станет некогда изготовлять пакетики из моих стихотворений и всыпать в них табак и кофе для бедных старух, которым в нашем теперешнем мире несправедливости, может быть, приходилось отказывать себе в подобном удовольствии... Второй из этих голосов, которыми я зачарован, еще могущественнее и еще демоничнее, ибо это голос ненависти - ненависти, возбуждаемой во мне партией, страшнейшим противником которой является коммунизм и которая поэтому наш общий враг. Я говорю о партии так называемых националистов Германии, этих лжепатриотах, патриотизм которых состоит в ненависти ко всему иноземному и к соседним народам... Я всегда боролся с ними, и теперь, когда меч падает из моих рук, рук умирающего, меня утешает сознание, что коммунизм, которому они первые попадутся на дороге, нанесет им последний удар; и, конечно, не ударом палицы уничтожит их этот гигант, - нет, он просто раздавит их ногой, как давят жабу... Из ненависти к сторонникам национализма я мог бы почти влюбиться в коммунистов... главный догмат, проповедуемый ими [коммунистами] - это самый неограниченный космополитизм, всемирная любовь - любовь ко всем народам, братское равенство всех людей - свободных граждан земного шара. Этот основной догмат - тот же, который некогда проповедовало Евангелие, так что по духу коммунисты в гораздо большей мере христиане, чем наши т.н. германские патриоты - тупые поборники узкого национализм" (цит. по Ф. Меринг. Избранные труды по эстетике, 2 тт. Т.1, М., 1985, сс. 691 - 692). Идеи естественноправового обоснования социализма высказывались в чистом виде и некоторыми русскими социалистами 19 века. М. Петрашевский: "Социализм не есть изобретение новейшего времени, хитрая выдумка 19 века, подобная паровозу, пароходу или светописи - он всегда был в природе человека и пребудет в ней до тех пор, пока человечество не лишится способности развиваться и усовершенствоваться" (Утопический социализм в России. Хрестоматия. М., 1985, с. 180). В. Милютин (в других своих высказываниях приближавшийся, впрочем, к экономическому обоснованию социализма): "Стремление к отысканию идеала справедливейшей, совершеннейшей организации общества есть стремление, проистекающее из самой природы человека и потому существующее всегда и на всех ступенях общественного развития" (там же, с. 197). М. Фонвизин: "Мне кажется, что в социализме и коммунизме нет ничего нового, кроме разве названия их и способа изложения; эти умозрения так же древни, как древен на земле антагонизм между бедными и богатыми, между довольством и нищетой" (там же, с. 221). Однако в целом социализм 19 века представляет собой промежуточный период между естественноправовым и историческим социализмом, и это придает ему особый интерес и актуальность. И в то время, и сейчас, сторонники революционного социализма не имели в своем распоряжении " единственно правильной теории " , избавляющей от самостоятельной работы мысли. Русские революционные социалисты 19 века должны были сами искать ответ на все возникающие перед ними вопросы - и именно эта самостоятельная работа мысли сделала теоретические идеи революционного социализма 19 века удивительно актуальными даже для современности. Точно так же думать собственной головой, а не повторять мертвые догмы, должны социалисты-революционеры сегодняшнего дня. В 19 веке марксизм еще не успел стать догмой, сейчас марксистская догма мертва, и искать ответа на проблемы освободительной борьбы пролетариата нужно самостоятельно, используя теории прошлого не как универсальную отмычку, а как старое оружие, часть которого нуждается в чистке и ремонте, а часть вообще подлежит замене. Русские социалисты 19 века - под влиянием Маркса или без него - додумались до понимания важности экономики и истории, однако это не стало у них еще мертвой догмой, не превратилось в абстрактный историцизм, готовый во имя исторического прогресса проделывать всякие фокусы вроде вываривания крестьянина в фабричном котле. Независимо от Маркса до отдельных историко-материалистических идей дошли В. Милютин и Н. Чернышевский, под бесспорным влиянием Маркса сторонниками исторического материализма стали Бакунин, Ткачев и - отчасти - Н.В. Шелгунов. В 1862г., сидя в тюрьме, соратник Чернышевского Николай Серно-Соловьевич писал исследование о законах исторического развития, от которого до нас дошел только план: "Мои научные занятия и исследования привели меня к результатам, имеющим всемирное значение. Я должен был прийти к заключению, что жизнью народов и всего человечества управляют постоянные неизменные законы, что неправильность и произвольность, которую люди привыкли видеть в исторических событиях, только кажущиеся. Мы считаем события случайными только потому, что не знаем законов, которыми они управляются... Отклонения от этих общественных законов - причины всякого общественного уродства" (Н.А. Серно-Соловьевич. Публицистика. Письма. М., 1963, с. 227). Современная наука даже для физического мира отрицает существование "постоянных неизменных законов", видя в законах природы только устойчивые тенденции. Тем более неправильно превращать в некие "постоянные и неизменные" самостоятельные сущности устойчивые тенденции исторического процесса. При всем при том стремление теоретиков 19 века - от Маркса до Серно-Соловьевича - найти законы истории было для своего времени большим плюсом, т.к. ориентировало внимание на поиски в истории устойчивых причинных связей, превращало историю из хаоса непонятных фактов в поддающийся пониманию процесс. Абсолютизировать тенденции исторического процесса, понимать их в качестве "постоянных неизменных законов", неверно, но так же неверно видеть в истории лишь хаос случайностей. Мы не знаем, какие именно "постоянные неизменные законы" нашел в истории Серно-Соловьевич (как уже было сказано, вся его рукопись до нас не дошла), однако обращает на себя внимание то обстоятельство, что в доказательство своих идей Серно-Соловьевич ссылается, с одной стороны, на, английского историка, Бокля считавшего главными факторами истории накопление знаний и влияние географической среды, а с другой - на неизвестные Боклю "исследования немецких ученых", при этом Серно-Соловьевич, экономист по образованию и призванию, подчеркивает важность политической экономии, и видит уже возможность "дать ей новые основания" (там же, сс. 228 - 229). Все это позволяет предположить факт влияния на Серно-Соловьевича изданной в 1859г. работы Маркса "К критике политической экономии", с которой он по обстоятельствам своей жизни вполне мог быть знаком. Большая часть русских революционеров-социалистов 19 века были представителями периода, переходного от естественноправового к историческому обоснованию социализма, и стремились к синтезу этих двух обоснований. Именно в этом заключалась их теоретическая сила. Они, с одной стороны, могли научно-материалистически изучать исторический процесс, с другой стороны - строить свое отношение к его результатам, исходя из потребностей человеческой природы. Последующий марксистский социализм будет строить отношение к результатам исторического процесса на их предполагаемой прогрессивности. Это отношение убьет величайший источник революционной силы - простую человеческую ненависть к угнетению, и запутает революционное движение в дебрях наукообразной схоластики. В действительности история классовых обществ может быть признана прогрессом лишь в том случае, если она завершится победой коммунизма, а не гибелью человечества, в последнем случае некому даже будет признать всю историю человеческого рода с момента его деления на классы чудовищным регрессом. Но возможность победы коммунизма - пока что возможность, а не факт, и будут ли через 100 лет люди жить при коммунизме, или от человеческой цивилизации в то время останутся лишь груды развалин, мы пока не знаем. Но даже в случае победы коммунизма все жертвы и страдания прошлой человеческой истории могут быть искуплены лишь посредством таких грандиозных мер, как овладение временем, научное воскрешение мертвых и т.п. Принципиальная невозможность всего этого пока не доказана, возможность - тоже. Поэтому в своем отношении к мерзостям классового общества нужно исходить из другой, пессимистической перспективы, не надеясь на перспективу оптимистическую: все людские страдания прошлого не будут искуплены, все замученные классовой цивилизацией не воскреснут - и чем дольше существует классовая цивилизация, тем грандиознее становится количество замученных ею. Поэтому нечего возлагать надежду на законы истории: бороться за революцию нужно здесь и сейчас. Талантливый современный левый теоретик Валлерстайн в одной из своих работ указал на то обстоятельство, что в рабочем движении 1870-1970-х гг. марксистский исторический оптимизм убил бунтарский дух раннего рабочего движения, послужил незаменимым для сохранения власти буржуазии психологическим обоснованием реформизма и средством моральной интеграции пролетариата в буржуазное общество. В самом деле, если история все равно на нашей стороне и если победа социализма через 100 лет все равно неизбежна, то зачем мне сегодня идти умирать на баррикаду. История идет в одном направлении - к социализму, к этой цели можно прийти медленно, не напрягаясь и без жертв, а можно рвануть к ней спринтерским бегом. Так можно добежать до цели гораздо быстрее, но можно и надорваться по дороге, поэтому лучше идти ровным шагом, не надрываясь, не терпя лишений, и с каждым годом долька за долькой улучшать жизнь рабочего класса. Но история - не путешественник, а социализм - не неизбежный конечный пункт его странствия. История - это всего лишь обобщенное название для совокупной деятельности множества разных людей, а то, что из этой деятельности получится, зависит только от действий самих людей, от их борьбы или сотрудничества. Не факт, что история классовых обществ увенчается победой коммунизма, она может закончиться и гибелью человечества, либо превращением человечества в нечто такое, что будет хуже смерти: см. антиутопию Г.Уэллса "Машина времени" об "обществе" морлоков и элоев. У пролетариев есть мученическое и героическое прошлое, есть мучительное настоящее и есть неопределенное, негарантированное будущее - то будущее, которое пролетарии добудут сами, свергнув капитализм или подчиняясь ему. Поэтому нет законов истории, которые гарантировали бы исполнение наших человеческих коммунистических стремлений - будут ли эти стремления реализованы, зависит от нашей собственной борьбы, от борьбы здесь и сейчас... Автор этой работы, в отличии от товарищей - марксистов и товарищей - анархистов - является сторонником синтеза естественноправового и исторического обоснования социализма. Стремление к социализму существовало в человеческой природе всегда, ибо природа человека - социальна (с момента возникновения наших предков-кроманьонцев, вытеснивших неандертальцев, у которых возобладали асоциальные и индивидуалистические тенденции ), однако торжество этого стремления возможно не всегда, но лишь в ситуации, когда существуют средства производства и общения, позволяющие обойтись без разделения труда на управленческий и исполнительский, и в то же время капитализм, таща человечество от катастрофы к катастрофе, поставит его перед не знающим третьего варианта выбором: социализм или гибель. Поэтому исторический материализм является необходимым инструментом научного анализа классового общества, а лежащий в другой плоскости по отношению к подобному научному анализу личный моральный социалистический выбор - обязательным обоснованием революционного действия. Революционеры-народники, не в пример лучше будущих русских марксистов использовавшие метод исторического материализма в качестве инструмента анализа российского капитализма, обосновывали свою борьбу за социализм не желанием увязаться в хвост истории, но этическим выбором, естественной человеческой солидарностью с угнетенными и обездоленными. Как напишет народоволец позднего призыва Левит: " Социализм - не объективно философская доктрина, а учение этическое по преимуществу: оно отвечает на известные нравственные запросы и потребности, он налагает известные нравственные обязанности на своих адептов. Прежде всего, социализм - учение революционное и не допускает спокойного созерцания "естественного хода вещей", - он требует сознательного вмешательства в этот ход вещей. Социалист стремится революционным путем изменить этот ход наших вещей, дать ему направление, связанное с минимумом страданий для масс. Социализм не может возлагать свои надежды на педагогические способности капитализма; он, напротив, стремится обуздать его, где можно, - не дать ему "учить" нас, ибо эта наука слишком дорого стоит. На обязанности социалиста не только пропаганда и организация рабочих для будущей революции, но и борьба вместе с рабочими массами против их угнетателей и эксплуататоров в данное время, добывание лучшего положения для рабочих в настоящем. Так понимали свою задачу... все западноевропейские социалисты; так понимал свою задачу и сам Карл Маркс в 1840-х годах. Так понимали свою задачу и русские революционеры семидесятых годов" (Цит. по Рев. радикализм в России. М., 1997, с. 492). В вышедшем в 1878г. первом номере подпольной газеты "Земля и воля" есть замечательные слова, которыми мы и закончим наше затянувшееся предисловие: "Социализм - высшая форма всеобщего, всечеловеческого счастья, какая только когда-либо вырабатывалась человеческим разумом. Нет для него ни пола, ни возраста, ни религии, ни национальности, ни классов, ни сословий! Всех зовет он на чудный пир жизни, всем дает он мир, свободу, счастье, сколько каждый может взять. В этом, и только в этом та непреодолимая чарующая сила, которая влечет в ряды социалистов все свежее, чистое, бескорыстное. Только вера в свое служение всему человеческому способна возбудить тот пламенный, чисто-религиозный фанатизм, который воодушевляет социалистов и делает их неодолимыми, непобедимыми, потому что самые гонения превращаются для них в источник величайшего блаженства на земле - блаженства мученичества и самопожертвования" (цит. по Рев. радикализм в России, с. 407). Вот за такое всечеловеческое счастье, за чудный пир жизни и умирали люди, о которых пойдет речь в нашей работе, люди, которые останутся примером и образцом для всех честных душ до тех пор, пока у капитализма не получится полностью превратить людей в механических роботов... Очерки истории революционного движения в России (1790 – 1890 годы) - 1